Больше четверти века Павел Иванович Кочин провёл на Каспии, в рыболовецких экспедициях. Дослужился до капитана судна, а затем и до руководящей должности в рамках всего предприятия. В детстве он виделся мне эдаким морским рыцарем без страха и упрека, которому нипочём никакие сложности. Что же стояло за этим образом? Расспросить дедушку обо всём решилась только сейчас, в преддверии его 90-летнего юбилея.

О выборе пути

Определился со специальностью спонтанно. В деревне был один вариант – работать в колхозе. Дело было после войны, 1953 год. Всем жилось трудно. Хватало только на пропитание. Хотя жизнь постепенно налаживалась. Уже не было карточек, хлеб появился в свободной продаже, отпускалось по 2 кг на руки, но нужно было отстоять очередь. В 50-м году только стали наедаться хлебом. А до этого в основном «отдувались» картошка, тыква, свекла. Мать меня надоумила: езжай куда глаза глядят, здесь ты ничего не добьёшься. Тогда 7 классов – это было образование! Я окончил 4 класса – больше половины. Потом три года не учился, пас скотину от снега и до снега. Так я рванул в Астрахань вместе с таким же другом-пастухом.

Конечно, ни о каких морях я даже не мечтал. Мы жили на хуторе Громов близ Владимировки, ныне Ахтубинск, на берегу небольшой речки. По берегам было много растительности, и в годы войны в ней прятали пароходы, потому что на Волге было крайне небезопасно. Суда взрывались, плыла нефть и убитые люди. Борьба с врагом шла не на жизнь, а на смерть… Так что для меня была одна важная вещь – речной флот. И подались мы, зачуханные, деревенские, в речное училище. Нам сказали: приём окончен. Пошли на улицу Кузбасскую: в районе нынешней Комсомольской набережной была трёхгодичная мореходная школа. Там тоже от ворот поворот. Но подсказали: на территории рыбвтуза открылась мореходная школа юнг.

На третий раз у нас сразу забрали документы, оформили в общежитие, показали, где столовая. Нас зачислили, но пока не как курсантов, а, так сказать, на испытательный срок: посмотреть, какое у нас поведение будет, как мы сдадим экзамены. Определили в комнату на 20 коек. По прошествии двух недель объявили: езжайте домой, к родным, возьмите согласие на то, что вы поступаете в мореходную школу юнг учиться, кто на кого, и чтоб 1 сентября как штык здесь. Мне хотелось на радиста, но, поскольку эта специальность была новая и не очень востребованная, радистов в тот год не набирали. Остановился на морском судовождении: мне эта специальность (вроде как учиться грести, узлы вязать) виделась более понятной, чем третья – механик.

Об учёбе в школе юнг

Из Астрахани три-четыре человека было, двое нас, деревенских, остальные курсанты – с Ростова-на-Дону, Саратова и других городов. Учился я хорошо. Старался не знаю как. Как суббота-воскресенье – у нас выходные дни. Мы занимались самоподготовкой, учили уроки. В город старались не ходить, на это нужны были деньги. А их у нас не было лишних. Если мне мать пришлёт 3-5 рублей, это такое богатство! Берёг эти деньги. По выходным нас водили в баню на Коммунистической. В бане помоемся – есть так охота! Как с пушки! И вот краюху хлеба в магазине где-нибудь – раз, заскочишь, возьмёшь. Так эта трёшница или пятёрочка выручала! А больше негде денег было взять. Откуда? Мать одна осталась. Брат женился рано, сестра ушла в колхоз дояркой, отец пропал без вести на фронте. Когда уже начал работать по-настоящему, наоборот, я отправлял деньги матери. Накопили 1 500 рублей, и она купила жильё в Ахтубинске.

Нас недолго учили. Двухгодичная школа была. На самом деле мы проучились только год. Остальное время на практике нас гоняли. С сентября по февраль – учёба, а дальше – давайте на практику! На полгода. В марте вытолкали, и в ноябре только мы пришли опять в школу. Из деревенских жителей мы становились рабочим классом. После войны ведь был дефицит кадров, многие взрослые погибли. У штурвала судов, на добыче рыбы вставала молодёжь. После госэкзаменов – кто куда захотел.

О перегоне и тифе

Где сейчас гостиница стеклянная стоит у Нового моста – на этом месте была наша пристань. Меня направили на пристань №2.3 ВК треста. Надо сказать, что мне все-таки очень повезло: может, оттого что неплохо я учился, может, потому, что дисциплинированный и неизбалованный был, а может быть, и потому, что употреблять спиртное не научился. Словом, в мае 1955-го меня, молодого, спрашивают: на перегон пойдёшь получать новые суда? В Ростове получите и пригоните в Астрахань. Я – две руки «за». Оформили меня рулевым, но до руля не допускали. Впрочем, капитан попался хороший. У нас в деревне жил его двоюродный брат. Получив суда, погнали их через Дон, потом Волго-Донской канал и – в родную Астрахань. В июне встали на Баткачном, и я заболел тифом. Чуть богу душу не отдал. Меня сняли с парохода и поместили в приёмный покой в Александровской больнице. Я целую ночь пролежал там. Потом – специализированная больница имени Бехтерева в районе Старого моста. Знаешь, как там умирали люди быстро?! Но я чётко слушался наказа главного врача, который меня первый раз осматривал. Он строго-настрого запретил выходить за ворота. Сказал, никого не слушать, если будут подговаривать на иное, и питаться только тем, что будут приносить медсёстры: кишечник в болезни слабый, и любой приём грубой пищи может стать смертельным. Уж не знаю, правда – не правда, но напугал он меня здорово. Даже когда ко мне приезжала мать, её не пустили в больницу. Она со мной через окно разговаривала. Указания давала. Что-то привезла. А сама плакала.

И вот, вышел я с больницы. Пошёл пешком до пристани №2.3, где у меня чемодан на складе лежал, потому что даже трёх копеек на трамвай не было. Шёл полдня, наверное. Потому что сил нет, хотя молодой – мне не было и 20-ти. Настолько болезнь меня измотала, что я еле-еле дошёл. И тут же в отдел кадров: как мне на пароход попасть? Отвечают: «О, твой пароход уже ушёл. Что мы его, держать будем, тебя ждать? Куда пойдёшь? Есть штурвальным на «Красный авангард». А я немного знал пароходы. Спросил насчёт других вариантов. Но нет – оставался только этот. «Так пойдёшь?» – «Что ж делать? Пойду». Самое главное – копеечку стал получать. С первой зарплаты купил хлеба побольше, чёрного, житного, и вот этим хлебом да горячей водой из-под бака (пароходы были паровые, колёсные) месяц отъедался. Стал поправляться. Изо дня в день у меня силы появлялись. Штурвальный должен был мостик прошвабрить утром и вечером, сплести концы, порванные при швартовке, – работа была такая. Но попался рулевой очень хороший, мужик лет 35, и я с ним здорово подружился. Он всё меня учил, как рулить: выйдет на мостик, а ты давай, рули. У меня это дело быстро пошло – улавливать момент, чтоб пароход ровно шёл, не рыскал туда-сюда. До самой осени я был на «Красном авангарде» в качестве штурвального.

О первой экспедиции

«Зима настанет, этот пароход встанет. Я должен где-то найти квартиру, найти для себя пропитание. Но где? И потом, нужно набрать 24 месяца морского стажа. А где ж его взять, когда я в реке?» – так я думал. Опять пошёл в отдел кадров: направьте на судно, которое зимой будет в море. Меня заметил один капитан по фамилии Беневский: он заменял капитана «Красного авангарда», пока тот был в отпуске. Я к нему обратился. Он посоветовал: «Не надоедай, не ходи в отдел кадров. Я прощупаю, а потом тебе скажу, что к чему». И он здорово помог. Приходит как-то и говорит: «Пойдёшь на свой бывший пароход, который гнал из Ростова?» – «Пойду» – «Капитан там тот же самый, но нужно идти боцманом, рулевым – никак, занято». Ёлки-палки, какой из меня боцман? Это ведь управление всеми концами, всеми туалетами. Капитан встретил меня: «Ну что, выздоровел? Согласен боцманом?» – «Согласен». А сам как начал принимать это боцманское имущество – у меня голова кругом пошла. Второй помощник, тоже молодой, только выпустился с мореходной школы на Кузбасской, поддержал: «Ну, ты что?» – «Да что… Не всё знаю я» – «Ничего. Боцман был пьяница, а ты водку не пьёшь. Поможем, научим».

Вышли в килечную экспедицию: 42 человека команда и 12 женщин-рыбообработчиц. Мне и второй помощник, и старпом крепко помогали. Хотя душа не лежала у меня к боцманству, два года я им пробыл. Потом даже без диплома меня засунули вторым помощником капитана. Принимали кильку, морозили. Жизнь у меня пошла неплохая. Получал не только за свою должность, но и надбавки за замену недостающих. Случалось, что был недокомплект на судне. Лихо научился с электрическими кранами работать, носовым и кормовым, перегружали рыбу. Вот таким образом я и угодил на эту работу – моряком.

О карьере

Вообще-то это серьёзная специальность – морское судовождение. Она, перво-наперво, подразумевает безопасность мореплавания. Ты можешь рыбу не поймать, а сохранить людей и судно обязан. За это ты ответственен перед государством. А за нормы вылова – перед начальником управления. Каспий – море не тихое. Я был свидетелем того, как погибли два судна.

Моряком я работал, если не считать два года школы, с 1955 года до 1970-го. 25 лет, получается. Капитаном стал в 1962 году. Ходил на морозильных судах, которые потом, установив рыбонасосы, сделали и добывающими. Потом 10 лет ездил в качестве начальника рыбодобывающей флотилии из 35 добывающих судов. Проработал в этой системе до 1985 года. А потом ушел работать на суше, в портовом участке. Помимо килечных экспедиций бывал в тюльбое.

Дважды доучивался. С 1961 по 1962 годы – на штурмана на курсах повышения квалификации, на той самой Кузбасской, где во времена моей юности была морская школа. Здесь глубоко понял судоводительскую специальность. В 1969-м получили квартиру в Астрахани. В 1970 году учился в мореходном училище заочно.

Я свой трудовой путь за карьеру не считаю. Меня несло, как по волнам, как несёт сломанный пароход без управления. Какая карьера? Так сложилось. Ответственность ценилась. Таким я и был. Ко мне на корабль люди шли целенаправленно. И не в хвальбу себе будет сказано, мне абсолютно везло в рыбалке. Не знаю, как так получалось, но я всё время был с рыбой. Это важное обстоятельство.

Об организации дела

Килечная экспедиция была огромная! И как всё было организовано! Была специальная организация – «Каспрыба». Ведь 300-400 судов только добывающих было! И все кильку ловили. И всем она была. Порядка 15 жиромучных судов работало, делали из кильки муку. Также на Каспии работали плавучие рыбзаводы – трёх- или четырехэтажные, деревянные. Их специально выводили на взморье по весне, расставляли на расстоянии 30-40 км друг от друга. Вокруг сновало огромное количество парусных реюшек – большие лодки под двумя парусами. Не надо было им никакого топлива. Только воду брали на плавзаводах. Ставили сети, трусили их. Частиковую рыбу (воблу, сазана, судака, леща) сдавали на плавзаводы. Там первичную обработку делали, засаливали, после чего рыба шла на сушу. Сазана, судака, леща в Астрахани в бочки закатывали. А воблу в городе отмачивали, сортировали и вяленую грузили в мешки. Дальше – по всей большой стране.

Плавзаводы располагались там, куда выходит Волго-Каспийский канал. В это место выливалось большое количество пресной воды из более полноводной тогда Волги. Далеко вглубь уходил поток. На пресно-солёной воде и питалась рыба. Её в основном добывали на взморье, не в реке.

Об отголосках войны

На главном рейде стоял плавзавод №5. А во время войны по рейду ходили пароходы с нефтью. На баржах, танкерах привозили топливо и перегружали на речные танкера. Везли нефть в Астрахань на обработку, дальше – в Нижний Новгород, Волгоград. Потом, когда немцы подошли к Волгограду, всё это прекратилось. Они как начали главный рейд бомбить! Сколько тут погибших судов было! В дни нашей работы на Каспии на каждом шагу стояли буи с зелёным светом. Значит, под ними какие-то пароходы разбитые, приближаться на 200 метров нельзя, потому что они могут быть большими.

Как-то идём, после зимы не выставили ещё эти буи. В зиму ставили рейсвехи – огромные столбы. Всё ведь замерзает, лед буи потащит. А рейсвеха остаётся на месте. Она причалена на толстом стальном тросе. Так вот: одна рейсвеха всё-таки вырвалась. Плывет себе, и непонятно, где опасность. У нас усадка 1,5 метра – не страшно. Но на буксире плашкот с засоленной рыбой, который мы зачалили и везли в Астрахань. У него усадка глубже. И вот наш пароход встал. Шкипер с плашкота кричит, машет. Оказывается, мы затащили его на разбитый пароход, и он потёк. Люди тогда так душевно друг к другу относились! С 5-го завода привезли девчат, а они давай разгружать этот плашкот. Благо, что только один трюм ободрался и заполнился водой. Рыбу эту перелопачивали, пересаливали – целое дело.

О секретах мастерства

Чтобы найти кильку в Каспии, надо разбираться в том, что рисует эхолот на ленте. Какие записи стоящие, а какие – нет. Приборы тогда уже были. Причём поставили их, когда мы пригнали суда из Германии, по репарации. Они пришли без эхолотов и изначально предназначались только для заморозки и отгрузки рыбы. Затем установили отечественные эхолоты. Нужно знать места, банки. Одно место я присмотрел – меня сейчас поставь за штурвал, и я его найду. И там будет килька.

Идёшь, бывало: в одном месте проловился, после обеда начинаешь поиски заново. Днем килька не так играет, как ночью. Так вот идёшь: никаких записей на эхолоте нет. Присматриваешься к грунту: илистое дно или каменистое, его прибор по-разному показывает (где ил – толстая полоса дна, где камень – тонкая). А на том моём месте даже днём аппаратура показывает рыбу. Говоришь старпому: «Добавляем шланги рыбонасоса». Если на глубине 100 м ловить, надо, чтобы шланг был длиной 120 м. А мы обычно ходили на глубинах 60-70 м, где надо меньше возиться со шлангами, скреплять их хомутами. Рыбу ловили двумя рыбонасосами, в носу и на корме, и конусом – специально сшитой сетью. Вот командуешь: «Давай, сделай хоть на одном шланге, на кормовом, 120 м, добавь шланги. А носовой – шут с ним, он всегда хуже ловит». Солнце клонится к заходу, работа начинается. Эхолот рисует: дно уменьшается, от него отрывается полоса – косяки рыбы. А у нас уже стоят манилки – лампы на электрическом кабеле, специальная приманка. И мы заранее собираем кильку. Метров на 20-30 м опустили манилку, включили свет. И вот, как включили свет… Солнце садится, и на глубине 50-60 м полоса идёт по ленте, аж жжёт: килька! Стоим неделю там. Другие не поймут: чего стоят? А мы знаем: кто с вечера или даже днём встал – у того рыба идёт. Потом кильку солить или на заморозку.

О вкусах и пользе

В Астрахани готовили очень вкусную жареную кильку. В Баутино, это Казахстан, на рыбкомбинате делали пресервы – такая вкуснятина! И, конечно же, знаменитые консервы, килька в томате, которые шли по всему Советскому Союзу. Из них готовили щи. И мы иной раз прямо на лову варили уху из кильки. Но уху какую? Двойную, тройную. Ящик кильки стоит: берёшь, в ведро насыпаешь, воды наливаешь и палкой эту кильку поболтаешь, чтобы лузги не было. Воду сольёшь. И так несколько раз. Потом уже варим. Первую порцию закладываем – убираем. Вторую – тоже убираем. И третья. Варёную кильку – на стол. И шуруем. Объедение! Свеженькая! В экипаже не было ни одного человека, кто бы не любил варёную кильку. А вот сама уха двойная-тройная лично мне не нравилась. Потому что килька все равно имеет желчь, хоть она у неё и маленькая. Когда двойную, тройную сделаешь уху, она горчит немного. Мне одинарная нравилась. Но с нескольких партий рыбы навар жирнее получался. С одной блёсток мало, а с трёх – чуть не ложка стоит.

Об отношениях с морем

Каспий запомнился мне своим богатством. Ведь небольшой водный бассейн – а смотри, сколько всего! От красной рыбы до стай кильки. Однако в мае мы старались кильку не ловить, потому что она не реагировала на свет. И нигде её никак не найдешь. Она рассыпана была, на меляки уходила. Добывающие организации ставили суда на ремонт, на профилактику, отзывали делать какие-либо работы. Словом, старались не держать пароходы в море, потому что толку никакого не было. Май был недобычный месяц.

Я ждал этих передышек. Если кто-то скажет, что ему в море нравится, не верь этому. Ерунда это всё. Чего хорошего? Ничего хорошего нет… Во-первых, в отрыве от берега, от семьи.

С женой Валентиной познакомились на корабле, её к нам поваром направили. Мне гулять некогда было. И тут так удачно сложилось. Поженились, родили детей – Ларису и Игоря. Сын родился в тот самый год, когда я стал капитаном. Конечно, я скучал по жене и детям. У каждого, какой бы он там ни был весь моряк-разморяк, есть семья, хочется и дома побыть. Быть по нескольку месяцев в море, наверное, любят только одинокие люди – когда нет разницы, на море ты или на суше.